На "Опушку"



За грибами

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ЕЛЕНА НОВИКОВА
ПЕРО ПТИЦЫ

Здравствуй! Пишет тебе одуванчик в растрепанных чувствах. Вчера прямо на занятиях получаю от Мэтра следующее послание, пишу дословно, дабы не портить пересказом: "Сейчас времена смутно-летние. Я 8 апреля еду в Эстонию. Приеду 10 мая. А потом 17 еду в Москву, 21 - в Стокгольм. К первым числам июня я здесь. К чему я. Я все лето буду в Эстонии. Мне скучно. Нельзя же три месяца писать, как пулемет. Места там прекрасные: озеро, лодки, пляж, леса, рыба, грибы. Если бы Вы сняли там комнату или домик в саду и ездили бы туда, была бы для всех польза. Мне было б не скучно, а Вам весело. Разочарований не будет." Ты бы видела, с какой физиономией эта записка была отдана, а затем эта физиономия следила за моей физиономией в процессе чтения, а моя физиономия чему-то улыбалась.

*

Отепя городок небольшой. Мой домик в самом фешенебельном районе: у озера. Коттеджи с цветниками, иногда даже маленькие пруды с камышами. Но у меня из окна нечто совершенно уникальное: бассейн с белыми лилиями, в нем живут жабы. Самая большая дает себя погладить, если ее, конечно, оттуда выманишь. К озеру спускается парк, на пляже лодочная станция, и можно плавать на острова и купаться в русалочьем виде.

Приехала в грозу, хотя всю дорогу светило солнце. Видимо, Мэтр колдует себе свой микроклимат. Что ж, я приехала и заказываю солнце.

Мне велено вести дневник, так вот я начинаю. Потом возьму у тебя переписать: бережно сохрани.

*

В 10-00 как штык была на пляже. Это место, где мы с Мэтром встретились в первый раз. Подходит, в плавках, и начинается что-то вроде школы перипатетиков, т.е. лекции на ходу. Вероятно, так лучше усваивается. Тематику трудно перечислить, включая революцию в Китае после посещения Горбачева и демонстрацию в Л-де против расстрела китайских студентов. Красной нитью анти-измы, включая антиреализм. Мне жаль, что это невозможно записать, просто не помню последовательности. Если в тезисах, реализм - ложь, именно потому, что пытается подделываться под жизнь. Писать о жизни, под нее не подделываясь.

"Выяснилось", что я ничего не читала. Я с этим не спорю, так как Что разных масштабов. Мэтр забыл слуховой аппарат, т.к. "ему не с кем здесь разговаривать" (грустно!), пришлось за ним зайти, и я увидела обитель Художника. Две комнаты в деревянном доме с кучей мебели и книгами. Зимой в них живут, а не только для дачников. В вазочке - ромашки (неужели - сам?!). В одной комнате спит и печатает на машинке, в другой ест и работает. Да, одной из тем лекций была тема досуга. Тезис - "досуг бывает только у бездельников".

Потом пошли на его "личное озеро", это приблизительно 7 км по проселочным дорожкам. Дорога веселая, волнистая. Иногда проезжали грустные лошади. Озеро небольшое, и там действительно никого нет. Мэтр купается редко, боится простуды, я же переплыла озеро, а там белые лилии. Пока я валялась с довольной миной на мостках, мне сообщили, что у меня на редкость здоровая психика. Забавно. Стоя под ясным небом, мэтр с милой улыбкой сообщает, что пишет "Книгу конца". "Готова глава, за которую все женщины меня возненавидят. А начинается с описания такого нежного акта, прямо розочки по чайникам (улыбочка и жесты - расписывает чайники), это я умею (с усмешкой). А потом пошло, и пошло..." (издает нечто вроде "фью", я называю свистом, но скорее это дело мимики).

Иногда бывают грустные моменты. Идем в город обедать, тема лекции Дон Жуан, им Мэтр "занимался" (т.е. читал все, что существует на всех языках (если не врет)), а аппарат был дома. Без него он начинает орать, а мы уже в городе. Я - палец к губам, благодарит, говорит тише, а потом снова. Навстречу люди, я его в таком виде выставлять не могу. Говорю: "Тише!". Лицо каменное, было сказано одно слово - "противно!", от детской обиды до презрения к себе. Лекция оборвалась. "Вот и все, что люди мне сказали О прекрасном, о несчастном Дон Жуане".

Цветы себе рвет, похоже, сам Мэтр - так говорит. Еще очень горд, что на него садятся бабочки, что "он пользуется успехом у женщин насекомого мира". Получается немного(?) сентиментальный портрет. Будут и другие. На самом деле это мгновенья, а часы - это речь, живая проза. Мне иногда жаль, что это слышу только я.

*

Сегодня промахнулась на единственной развилке, да еще и свернула не в ту сторону. В итоге опоздала на полчаса, но дорога к озеру шла мимо меня, и мы встретились. Мэтр здесь читает газеты, что заставляет его каждое утро ругаться.

Удивление 1. Мэтр всерьез занимался математикой. Я привязалась, чтобы рассказал. Говорит, бессмысленно, у меня не может быть этих знаний, у нас не преподают нигде. Да и сам он связи с интеллектуальной элитой порвал в 73г., когда ему постоянно предлагали уехать.

Удивление 2. Мэтр 2 года был чемпионом по стрельбе. (Этот факт я бы хотела проверить.)

Узнала, что такое "облученный солдат" (это Вознесенский о нем). В 1958 году на Новой Земле испытывали ядерное оружие, впервые на людях. Главный - Сахаров (в романе - "ум в амбиции достоин позорного столба"). Посадили в бункеры с запасом еды на два дня, а вывели через четыре часа. Коммунисты не верили в существование радиации; генерал Лихачев решил "посмотреть взрыв", прожил две недели. В итоге 70% погибло, это из пехоты, где был Мэтр, а еще корабли, там был Конецкий. Мэтр называет цифру 80 000, весь Мурманск - госпиталь; у него общее заражение крови, фурункулезный пояс, почти без сознания. Были и фотографии и интервью "одного отставного военного" (отец Мэтра) английскому парламенту, но "у нас такого быть не может", а "у них" тоже не поверили, т.к. ни в одну голову не лезет, что можно испытывать ядерное оружие на живых людях.

Писала тебе, спускаюсь - а там твое письмо, о Марине. Энергия преодолела расстояние и достигла адресата!

Тема родины актуальна. Мэтр заявил, что у нашего поколения родины нет и быть не может. Что "они" связаны с этой землей кровно (война и пр.), а у нас - ничего. Земля не наша. У меня лично даже дома нет, я "бродяга" (смеется). Не понимает, что меня здесь держит (не уехавший - сам). Друзья? Патологическая любовь к коммунизму? Я начинаю понимать, откуда столько вычеркнутых стихов, где есть родина. Но она есть, и это не ложь и не реализм, а воздух, которым, может быть, и дышать невозможно. И Марина - это тоже родина, для нас. И деревья - родина.

Здесь в лесу огромный валун. В 1841 году на нем что-то выбили, но все равно камень. Стоит среди дубов, и только там растут громадные колокольчики, колдовские. И это тоже родина, чужая. Маарьямаа, земля, посвященная Марии.

*

Лежу на озере Мэтра, брошенная им. Он в такую жару носится по дорогам, как уверяет, "шагом римского легионера". Я осталась на озере, и он, кажется, обиделся. Потом вернулся, весь неручной, уселся на жердочку, подбородок мрачен: "Так ты будешь позировать или нет?" - так же мрачно. - Киваю. - "Мне нужно два варианта - в красном платье и ню" (лицо - знак вопроса). - Киваю. - "Ладно, в дождь прихожу рисовать".

Да, начинается приблизительно то, что я ожидала. Первые дни удивили. Мне было сказано, что я ребенок, я и ловила рыбку в озере руками. Она выпрыгивает, на солнце блестит, хорошо.

Как права Марина, говоря, что понять явление можно только растворясь в нем, кроме самого последнего атома, который - сознание. Тем и занимаюсь. На мне четыре бабочки, а сижу я полуголая и не понимаю, зачем меня было мордовать в купальнике на озере, где никого нет, если собирается рисовать ню. Еще здесь очень красивые синие и зеленые стрекозы.

Мэтр совершенно не может сидеть или лежать, сразу нервничает. Здесь деревянные мостки, облизанные солнцем и ветром, водой, валяться - прелесть. Плюхаюсь, довольная. Поднимает голову: "Я думал, это гора упала"...

Допытывается: во сколько легла? - В час. - Во сколько проснулась? - В семь. (Это все на пальцах, я здесь разучусь говорить, остаются жесты и тетрадка, я ее с собой таскаю). - А что проснулась, привычка? - Нет. - Загадочно. Или: а что ты ешь? Иду, улыбаюсь, потому что ничего не ем, пью лимонад. Вообще я все время иду и улыбаюсь, и жду, когда его это начнет раздражать.

Пенки, вроде: "Черт тебя дернул так надушиться, я вынужден держаться на расстоянии пяти метров". - Ухожу на середину дороги, мне смешно. - "Да уж иди здесь, там тебя раздавят."

Честно говоря, я устала от впечатлений. Пара дней без Мэтра была бы в самый раз.

*

Очень трудно молчать, ведь Мэтр ничего не слышит, только записочки. А больше разговаривать не с кем. Мысленно рассказываю тебе, еще письма. Скоро сама с собой заговорю.

Вчера посетила здешний пляж. Одну девицу искупали в полном обмундировании, включая туфли и косметику. Забавно.

А еще такая картинка, описываю ее тебе, как описала Мэтру. Вчера на пляже играют две дамы, лет по пять. Одна другой: "Давай так. Ночь. Я уже была его женой, и вот он меня душит. Я тебя зову, и ты меня спасаешь." Отбегает, орет: "Сестра!" Та подбегает, в жестах - полная имитация снятия с шеи петли. А первая дышит тяжело, говорит, уже давит.

Прочитал, говорит, неплохо. Пауза. - Ты это выдумала. - Мотаю головой, нет. - Вот такие вещи и записывай... По пять лет, откуда они знают? - Пожимаю плечами.

Я тебе тоже пишу словно роман с "продолжение следует", и с любопытством наблюдаю за собой со стороны. Но, как водится, у меня один роман, у Мэтра другой. И в него можно попасть еще и с картинками. Может, он вообще меня позвал в качестве персонажа? В таком случае я дурочка, которая ни бе ни ме, все время улыбается и пишет ужасные стихи. Зато толстая.

Странное умиротворение во всем. Здесь безумно красиво, или воспринимается резче. Нигде не видела такого количества колокольчиков, видов шесть, не меньше. На дороге сидела стая бабочек, капустницы. Но здесь они не белые, а какого-то нежно-зеленого цвета. Когда подошла, все они разом взлетели, штук сорок. И я стояла в окружении бабочек и пыталась взмахнуть крыльями, но из этого ничего не вышло. На Пюха-озере общалась с утками и утятами разных возрастов. Нашла два пера с сине-зеленым отливом, одно посылаю тебе, другое, симметричное, остается у меня. Пусть это что-нибудь символизирует.

Утки здесь плавают в двух метрах от купающихся, но трогать себя не дают.

*

Когда на кроликах или мышах ставят эксперименты, ведутся записи изменений состояния, я занимаюсь тем же, сама себе кролик и мышь.

Я уже понимаю, что Мэтр в состоянии замучить любую женщину, и тех, кто его любил, мне искренне жаль. Но лучше пусть мучает, чем исчезает. Иначе о чем я буду писать? Теперь эйфория кончилась, две недели, нормально.

Во мне постоянно растет сопротивление: я другая, другая, другая (это когда он чему-нибудь учит). И при этом сомнение: а вдруг я чего-то не понимаю? К вопросу о чтении. После его ругани на Толстого, Тургенева, Бунина - "которые совершенно не знают русского языка", (золото - Гоголь, его мне велено читать целиком), спрашиваю, что "не ерунда". Называет двух женщин - Джорж Элиот (псевдоним) и Эмилия Бронтье (не путать с Шарлоттой). У мужчин, говорит, тебе учиться нечему, ты же другое существо. "А что тебе, Данте, что ли, читать? Молодая девушка читает Данте! Тьфу! Для юмористического журнала!" А, собственно, почему не Данте?

Манн, Гессе, Маркес - страшная ерунда. Маркес вообще советский писатель, нобелиат. Лично Мэтр многого ждал от Гете, но у того несколько баллад типа "Лесного царя", переложение эпоса, остальное - ерунда. Оказывается, в таком духе Мэтр собирается писать учебник литературы для университетов. "Он будет настольной книгой".

*

Да, пока я его не возненавидела, опишу.

В первый момент удивил относительно спортивный вид, когда в майке или футболке. Руки по локоть волосатые, а плечи гладкие, и уже немного загорели. Кожа сухая. Если бы не потеря гибкости, 53 лет не дашь. Возможно, это следствие туберкулеза, который он перенес в детстве. (у него об этом есть, три года в больнице, не ходил, пока бабушка не увезла в Лугу и не откачала). Ноги сильные, но одна икра значительно уже другой. Гладкие аристократические ногти. Самое слабое - спина и живот, меньше всего загорели. На животе огромный шрам, последствие трех операций. Первая прошла нормально, но занесли инфекцию, перитонит, накачали антибиотиками - отсюда потеря слуха. Из-за этого еще две операции. Еще следы от того фурункулеза, который он получил на Новой Земле.

У него никаких комплексов не возникает, все сам показывает и поясняет. Правда, злится, что я выше ростом. И еще обнаружил, что у него одно плечо выше другого, но говорит, это легко исправить.

*

Сижу на кладбище и продолжаю свои бесконечные записки. Они у меня теперь вроде как цель жизни. Чихнуть не могу, чтоб об этом не написать.

Еще и чистая, только что из бани. Она здесь замечательная, сауна за 20 копеек. Только эти странные эстонцы швыряют на камни кипяток и тем самым приближают ее к русской бане. Но все равно хорошо. Продают лимонад в маленьких бутылках, как в фильме про Пеппи Длинныйчулок.

В универмаге видела местного ксендза, беседовал с продавщицей. Плюшевый такой парень, рыжий, в очках, в джинсах. Так что во время перестройки церковь налаживает связь с народом, особенно если тот имеет отношение к торговле. Костел бедненький, орган слабый, прихожане подпевают дребезжащими голосами. В основном, старые эстонки. Украшений нет, только на алтаре распятие. Еще деревянные фигурные балки, имитирующие готические розочки.

Самое приятное в костеле - летающие под потолком голуби. Когда они на что-нибудь садятся, сыпется штукатурка. Получается очень странное ощущение: слабые голоса поют что-то незнакомое, голуби летают, и мир понемногу рушится.

Мэтр в период своих "политических" выступлений сказал, что в ближайшие годы будет международная катастрофа, что все на краю гибели. Я думаю, так считали все Поэты, и были правы. Так и идет, за катастрофой катастрофа. Ежеминутно жить с этим ощущением я не могу, во всяком случае, пока. А что мы вообще видели? Ни-че-го.

Вижу как ходит скворец, задумчивый. Сижу в тени трех пихт, нашла себе самую "заброшенную" часть кладбища, напоминает Россию. Кладбище с цветниками, камнями, фонариками, песок причесан грабельками. Не хотела бы лежать на таком. Мне милее наше Смоленское, с покосившимися крестами и Блоком.

Из стихов оставила мало, остальные ликвидированы как класс.

   *
Я не знаю, где море, где бухта.
Беспредметна вода, беспредельна.
Только странные сети
Выносят на берег и плачут
Три веселых рыбачки.
Солнце капает им в загорелые плечи,
Их слова непонятны,
А головы в нимбах льняных.

*

Я здесь вычеркнута из всех измерений. Абсолютно автономное существование, вне жизни. Или сама жизнь? Может, это эффект кладбища. Первый раз здесь был какой-то праздник. У ворот куча машин (уровень благосостояния нации), толпа народу, ходят, смеются, дети бегают. Мэтр произнес такую фразу: "А на кладбище всегда праздник, человек наконец-то попадает туда, куда должен попасть". Интересно, Шекспир тоже ерунда?

*

Приехала в Тарту и гуляю. Сейчас "возвысилась", нашла самое высокое место в парке. Восьмиугольная площадка, вокруг деревья, и - ни души. Поблизости развалины костела ХIY века, красный кирпич. Развалины это всегда прекрасно. Величие камня и величие времени. Может, и в Мэтре вся прелесть - это развалины, тень Бога или Дьявола. В здоровом и молодом было бы слишком много жизни. Грань между жизнью и смертью, между возникновением (развалины - растут!) и разрушением - вот магнит.

Сейчас подошла экскурсия, она внизу, но мне кое-что слышно. Оказывается, здесь было древнее городище и священная гора. А жертвенный камень до сих пор "работает", и я туда уже денежку положила. Так что сижу в самом священном месте... О валунах и священных рощах. Помнишь, я писала о колокольчиках у древнего камня? Они у меня стоят уже неделю, а параллельно с ними завяли уже два букета. Так что священные колокольчики со мной.

Пришла свадьба, эстонская. Гости остались внизу, а жених с невестой забрались на мое самое высокое место и поцеловались. Смех, аплодисменты. Парочка молоденькая, симпатичная. Удивительно, но в мире постоянно что-то происходит.

По-моему, Мэтр так и романы пишет. Идем по дороге, а там корова, удивительный цвет, не бежевая, не пепельная. Сообщает гордо: "В Книгу она вошла как "мраморная корова". Здесь вообще всё и все - прототипы". А корова его встречает, к обочине подошла. "У меня, - говорит, - здесь в округе со всем зверьем удивительный контакт".

А у меня на странице три раза слово "удивление". У Рильке, кажется, есть "Книга удивлений"? А Мэтр Рильке терпеть не может. Об одиночестве. Спрашивает: "А ты не боишься остаться одна?" - Мотаю головой. - "А я боюсь... множественности..."

*

А вообще-то героиня нашего романа слегка проголодалась и набрела на самый шикарный в Тарту ресторан. Настоящее подземелье, вход в крепостную стену, затем спускаешься по лестнице. Шагов не слышно - войлок на ступенях и на полу, музыка - современная интерпретация старинной.

Основной вопрос при входе в ресторан был: как на меня посмотрят, если закажу салат и что-нибудь выпить? Обед целиком мне просто не съесть, а все нормальные люди в это время обедают.

Ресторан еще закрыт, и у входа поднабралась публика, в основном, эстонцы, молодежь. (тоже уровень жизни?) Одна подозрительная девица что-то записывала в тетрадь, но она иностранка и пишет не о Мэтре. Их было три, иностранки, при одном седом джентльмене в белых шортах и с плеером на бедре, всем лет по двадцать, иностранкам. Русской речи почти не слышно, полная имитация Запада, приятно. И (о чудо!) оказалось, что здесь есть бар, где коктейли, тарталетки с соленой рыбой, салатики в рюмках и кофе. И еще здесь можно курить, что совершенно замечательно. Просидела час в полубреду: после трех дней без еды алкоголь действует безотказно. А теперь нашла пустую скамейку и продолжаю писать. Откуда-то доносится Гершвин, моя любимая "Рапсодия в стиле блюз", это уже просто подарок судьбы. Мне здесь очень не хватает музыки.

*

О Мэтре-спортсмене. О стрельбе я уже писала. Еще занимался лыжами, прыжками с трамплина. Перед какими-то международными соревнованиями, очень престижными для мальчишки, в 17 лет разбился. "И должен был разбиться, чтобы заниматься тем, чем должен был заняться". Хотя все равно мастер спорта ("для себя, потому что интересно"), и тренировал мальчишек. В Отепя два трамплина, Мэтр числился инструктором лет семь круглый год, тренировал зимой и летом - "от нечего делать".

*

Мэтр и алкоголь. На Земле есть районы, где у людей в крови повышенное содержание ртути. Тогда человек не пить просто не может, хотя при этом нормально живет и нормально работает. Он назвал Ирландию, Силезию, Египет - там же много рыжих, что говорит также о сексуальности.

"Когда я потерял алкоголь, я потерял покой, теперь постоянное перевозбуждение, и никакие успокоительные не действуют. Вот такие бывают организмы. В молодости я позволял проводить над собой эксперименты, когда лежал после белой горячки. Есть капли, половины достаточно, чтоб снять приступ с буйнопомешанного. Мне говорят, давайте попробуем. Ну, давайте. Двадцать капель, этого хватило бы на пятьдесят сумасшедших, я - совершенно нормальный, никакой реакции. Пошел переводить им немецкие статьи. На меня вся клиника ходила смотреть..."

*

Вернулась в Отепя, выкупалась, выпила яйцо (в подражание Мэтру), затем раздавила скорлупу ладонью, всей. Где-то читала, если давить равномерно всей ладонью, в жизни не раздавить яйца. С яйцом не пробовала, а скорлупа запросто, с предсмертным хрустом.

На небе ни облачка, дождей в ближайшей пятилетке не предвидится (я же заказывала солнце!), впечатления в целом улеглись. И тут я подумала, что если заниматься Мэтром, то прежде всего тем, что он делает.

У меня с собой последний сборник, где Мэтр оставил пометки. На компоновку сборника ругался на чем свет стоит - перепутали все циклы, стихотворения разных лет ставят рядом, делают собственные циклы, которых в помине не было, отбирают названия. И все с его ведома, но выхода нет, иначе книга не выйдет. "А ты заметила, как много в этом сборнике любовной лирики? Я как почитал, мне дурно сделалось. Стихи из совершенно разных книг, у меня вообще их мало, и в контексте они звучат совсем по-другому. А тут надергали, и одно за другим, одно за другим. Это они "лирика" (с издевкой) хотят из меня сделать! Их главная задача - нивелировать, а затем уничтожить".

"Не удваивай в доме меня" - для меня теперь боязнь множественности. Если сказал правду (А "всерьез я говорю крайне редко") или хоть чуть-чуть правды, с психикой у него не так уж в порядке. Провалы в памяти наблюдались. Еще фраза, что забыл капли, которые успокаивают (других, разумеется, возбуждают), "мы с моим психиатром решили попробовать". Состояния не уравновешенны. Когда говорил о потере покоя, прозвучало вот что: "Я теперь совершенно не могу говорить перед аудиторией. Я боюсь, мне вовремя не остановиться..."

В Романе есть о том, что матери гениев часто сходят с ума, а в Другом Романе - "когда умерла мама, я много грустил". Если Мэтр врет, то напролом, как на Пюха-озере остановились войска Юлия Цезаря. И вдруг такая фраза: "Моя мать всю жизнь занималась книгами. Сейчас она больна."

Или я ошибаюсь, или я раскопала страшное...

*

Мне сейчас нужен факт, о котором я только упоминала. (Или факт бреда). О том, как Мэтр попал на Новую Землю. Его должность в армии что-то вроде начальника вычислительной лаборатории при артиллерии. И вот он "очень провинился" (улыбается). Спрашиваю, как именно. "В приговоре трибунала это называется "несосчитанные убийства". Я до сих пор не знаю, было ли хоть одно, но думаю, что несколько все же было." - "Как?" - "Я расстрелял из автомата дом с офицерами". Молчит. Пишу: зачем? Улыбается: "считай - прихоть". Тут же раздражение: "Ты же ничего не знаешь! Об этом не пишут. Мне лень рассказывать!"

И все-таки продолжает: "Во времена Хрущева главнокомандующим армией был назначен Жуков. И он тут же уволил из армии всех замполитов. Их ненавидел весь комсостав, они вели дневники, где каждый день, кто что сказал и т.д. Но они не уходили, требовали себе, и я считаю, справедливо, пенсии, все -таки войну прошли. По утрам являлись на занятия.

И вот меня поставили в караул, охранять дом замполита, в новогоднюю ночь, с десяти до двух. Я взял самогона, со мной еще денщик был (у меня был неофициальный денщик, молоденький узбекский мальчик). Ну я и смотрю - случай! Я стрелял, а денщик мне все время подносил, пока все не расстреляли. А в окнах был свет, вижу, люди забегали..." - "А стрелял я отлично..."

Утром они изобразили, что денщик его "взял", и пошли сдаваться. Приговор трибунала - расстрел. "Но папочка накручивал..." Через месяц или два заменили на пятнадцать лет каторги (рассказывает как не о себе). Еще через некоторое время - три года дисциплинарного батальона, одиночной камеры. Просидел в одиночке девять месяцев. Пил. Судили. Но по уставу нельзя пить в общих камерах, а про одиночку ничего не написано. Били каждый день. Еда через день - баланда, вода каждый день. "За меня сражались в самых высоких инстанциях, Говоров с Рокоссовским". Потом - Новая Земля, дисциплинарный батальон. "О, у меня пестрая биография, всего не расскажешь!"

*

Если Мэтр говорит правду и если врет, он все равно не может быть нормальным. Это если считать, что нормальный человек не станет расстреливать. Это все же не так. Время, привычное к смертям, ненависть высшей пробы, - нет, в случае правды может быть нормальным. Если же рассказывает "сказки у озера", то может быть нормальным в случае лжи. Но моя головка, кажется, скоро поедет...

Я не знаю, как мне себя вести. Отношусь я к Мэтру в любом случае очень хорошо. Меня мама спрашивала, не боюсь ли я разочароваться. - "Мне не в чем разочаровываться, я допускаю все." Додопускалась. И вот уж чистая этика: как общаться с человеком, которого подозреваешь в сумасшествии?

А может, он просто хочет, чтобы я о нем написала, пусть легенду? Ведь говорит же: "Записывай каждый день, что видела или что слышала. Что произошло или могло произойти, что, в сущности, одно и то же".

Мысль: сумасшедший не может творить!

А, может, психика гения не может быть абсолютно нормальной (или может не быть?), но это не сумасшествие? Я была бы счастлива, если бы меня кто-нибудь в этом убедил. И ведь чуть ли не первая фраза про мою "на редкость здоровую психику". - Это плохо? - Для жизни хорошо. - А для чего плохо? - А кроме жизни я ничего не знаю.

*

Встала и снова пишу. Если я и больна, то графоманией не хочу, чтобы хоть один штрих из этих дней исчез.

Итак, вчера я дописалась до того, что мое появление здесь - это прихоть сумасшедшего. В Л-де мы почти не общались, и тем не менее та беззащитная записка с приглашением приехать. И постоянные вопросы, не передумала ли. Версия, что ему нужна я-женщина, слишком уж банальна. И для этого не нужно выворачиваться наизнанку, а я про него знаю теперь столько, что далеко не каждый захочет, чтобы о нем знали. Заглянула в приоткрытую дверь... Хотя читай: "и если я люблю или зову - но не своею жизнью угостить".

Еще один "веселый" монолог. Тема - возрастание преступности, особенно среди подростков и женщин. Много наемных убийц, особенно здесь. "А ты не смейся... Я тебе даю идею... Только у тебя нет денег... Впрочем, откуда мне знать?" Я чувствую, что ты со мной. Где-то в другом конце страны есть Танька, которая падает в мои письма. Люди, у которых этого нет, ищут Бога.

Небо в тучах.

*

Сегодня очередной сюрприз - около колеса обозрения, которое по словам Мэтра уже лет шесть не работает, хотя там и есть сторож, и даже иногда приезжает и сторожит, - этот сторож оказался. Он действительно приезжает, на собственной машине, она тут же рядом и стоит. Подхожу, улыбаюсь, спрашиваю: "А вы когда-нибудь работаете?" (эстонец, лет 65) - "Работаем." Улыбается, показывает на колесо. У меня аж глаза заблестели: "И можно покататься?" - "Можно". Села и поехала - одна. Жаль, фотоаппарата с собой не было. Красиво - очень! Пюха-озеро со всеми островами, Отепя вдалеке. Мы и так на холме, а колесо (я спросила) добавляет еще тридцать пять метров. И вот кончается круг: "Устала или еще?" Потом еще какие-то дети подсели. По-видимому, "здоровая психика" берет свое и я опять начинаю чему-то радоваться...

*

Все облака разбежались, и небо "чисто, как молитва ребенка". Сижу на дубовом пне около полюбившегося мне валуна, солнце близится к закату. Колокольчики здесь почти все завяли (как же они у меня стоят?

Бывают периоды в жизни, когда кажется, что не жил до и не будешь жить после. Дыхание другое. Неизбежно возвращение реальности, но это я пишу, не веря. Посвистывают какие-то птицы, я с ними не знакома, но приятно. Такой же провал из жизни бывает, когда читаешь что-нибудь настоящее.

*

Я около маленького трамплина. Сейчас здесь ремонт, укладывают войлок в несколько слоев, доски лежат. Никого.

Вчера к ночи началась настоящая гроза, с молниями, с ветром. А утром - легкая дымка, душно, но гроза прошла мимо. Ой, не будет Мэтру дождя! Здесь есть странная фигура, у трамплина. Осталась от срубленного дерева, но кто-то над ним поработал. Получилось безногое существо с протянутыми вверх руками, то ли сдается, то ли взывает о помощи. Голова чуть откинута назад, как будто сейчас упадет (еще небольшой наклон туловища-ствола). Так что мы здесь в некотором смысле вдвоем.

Забыла написать еще об одном происшествии. Вчера в час ночи, читая Марину, я почувствовала, что в комнате кто-то есть: странные звуки. Кто-то тронул меня за голову, я даже испугалась. Оборачиваюсь, а этот кто-то прыгает на кровать. Оказалось, зеленая саранча, в диаметре больше сантиметра и длиной около четырех. Глаза тупые, усы и еще крылья, узкие, как она ими пользуется, непонятно. Зрелище пренеприятное. Я взяла босоножку, и ее - убила. С удовольствием. А потом выбросила в мусорное ведро.

*

В 20-30 явился Мэтр, с колокольчиками. Небрит, глаза сумасшедшие, тихий. Ушел только что, взяв почитать Карамзина. Пили чай, "беседовали", даже я на сей раз ему много писала. Чувствую себя сестрой милосердия.

Говорил о художнике-эмигранте, которого хотели "купить". Готовы были платить любую сумму, для рекламы. Назначил баснословную - согласны. Отправил к матери. Устроили так, что с какой-то делегацией был в СССР проездом. Между двумя аэродромами привезли на пресс-конференцию. Он выдал в меру вежливо, на пресс-конференции. Зато везде писали о "факте посещения". И далее: "Факт посещения сам по себе очень много значит. Вот я тебя посетил, и это много значит..." (попытка улыбки).

*

Вот, собственно, о чем шла вчера речь. В шестидесятые было очень много людей с "высоким уровнем психики". Это значит, что человек одним своим существованием не дает покоя самым верхам. Неважно, кто он - художник, писатель, музыкант, портной. Был в Л-де один закройщик - личность, пьяница. Всем мешал. Потом разбогател, "купил себе еврейку и уехал в Англию. Теперь издает там свой журнал - мод. Живет как... закройщик."

Многие вышли из лагерей, потомки маршалов, князей (такой композитор - Андрей Волконский, "чистый", здесь об "эстетике", сейчас - там). И все были друг с другом связаны.

"Из этой ли когорты Зверев?" - Да, безусловно. "Зверев - святой. Он никогда ничего не искал - ни бумаги, ни карандаша - есть, хорошо, нет, не надо. Ни денег. Ни женщин (они сами его находили).

"И вот теперь я из всех остался один - зачем? Здесь, там еще кое-кто есть". Раз двадцать переспросил - ты понимаешь?

"Класс полета", "уровень психики" - это то, что отличает очень хорошее от великого. "Бывают очень хорошие музыканты, художники, композиторы, но они - люди... А там уже что-то другое..."

*

Ночью я не спала. Светает здесь с половины четвертого, сидела у окна с сигаретой и смотрела на бассейн с жабами.

Утром шел дождь, я писала, потом отправилась в город за сигаретами для себя и конфетами для Мэтра. Он вчера съел все конфеты, а потом и говорит: "А я все конфеты съел. Где ты такие вкусные конфеты берешь? Купи мне такие..." С четырех до шести проспала, а то уже умирала от усталости.

Мои колокольчики завяли.

*

Мэтр пришел выбрит и свеж. Весь вечер был просто цирк, он сам смеялся своим рассказкам. Первый вопрос, который мне задан - чем я занимаюсь целыми днями. "Спишь, наверное? Сегодня точно спала". - Киваю. - "Сколько?" - Два часа. - "А ночью?" - Ноль. - "О, а что же ты по ночам делаешь? Пишешь? Или бестактный вопрос?" - Пишу: "Перевариваю Ваши беседы". - "Да?! Я вроде все ерунду говорю. Конфеты, которые я купила, названы "мешком с камнями". "И чего это они вчера мне такими вкусными показались?"

Пока он болтал, чай регулярно остывал, и он все время ругался, что чай холодный. То, что я ходила подогревать, не нравилось. "А нельзя сюда какую-нибудь плитку принести?" Тут я вспомнила, что у меня есть кипятильник. Достала, выдала. Кипятильник привел Мэтра в состояние восторга. "А где ты его взяла? Он продается? Купи мне такой. Или лучше, когда ты уедешь, я у тебя этот отберу - зачем он тебе?" И добавляет: "Я все постепенно отберу..."

Меня он называет "на редкость невежественной", я "ни черта не знаю", "читала шесть книг", под конец заставил меня показать стихи Марины, которые я люблю. Единственное, с чем согласился, это "Прокрасться". Остальное - чушь, и при этом строил гримасу отвращения. И говорит, что я все время выбираю оптимистические стихи. Где у Марины оптимизм? В какой-то момент даже по столу постучал, до чего я глупая. И очень смеялся.

Сказал, что Отепя - 1000 лет, что у большого трамплина есть остатки городища ("раз ты любишь камни"). И что Отепя, Элва и ближайшие окрестности были поместьем его бабушки.

"Карамзин - это такая гадость! Слюняво, слащаво!" При этом кокетливо-брезгливая гримаса. У Мэтра вообще очень богатая мимика. Работает все: губы, подбородок, глаза, лоб, щеки. И часто именно гримаса, а не "выражение лица". Взгляд сумасшедший всегда - по-разному.

Вчерашние сказки. "Ты знаешь, что арабы завоевали Европу? Так ты и истории не знаешь? Это весь мир знает. С арабского ига началась европейская культура." (хохочет). "Все великие писатели были арабы. Как Отелло. И совершенно напрасно его везде красят в черный. Лица у них желтоватые."

О Мекке. Где гроб Магомета висит без цепей в воздухе. Не охраняется, только ходят вокруг нищие в капюшонах. Никто не может подойти - погибают. Хотя среди паломников смельчаков много. Гитлер тоже хотел "висеть" в гробу. Отправлял самолеты за самолетами, чтобы узнать "секрет" - никто не долетал, исчезали, растворялись в воздухе. "Потому что это священные места, и их охраняют силы, которые мы знать не можем."

О кумранских рукописях, подлинниках Моисея. Там есть схемы современных хирургических аппаратов, лазерных, и описания способов лечения многих болезней, включая рак. "В Израиле рак лечат совершенно спокойно, только за большие деньги. Нормально, страна молодая, деньги нужны. Я знаю людей, которые там вылечились. Эренбург, например."

"Здесь все отравлены теорией эволюции. Будто бы мир куда-то движется. А он не движется, а кружится - живет". "Какой - прогресс? Люди стали умнее? Техника выше? Несколько тысячелетий назад они летали черт знает на каких колесницах, и со скоростью, превышающей современную..."

Теперь картинка. Мэтр сидит на обыкновенном стуле, будто это престол. Только не парадный, а, скажем, охотничье кресло короля (если такое бывает). Нога на ногу - вразлет. Плечи, руки, грудь - гусар. Или князь. Я как-то писала об отсутствии гибкости. Сейчас не гибкость - пластика. Весь - пружина. Если перевернуть 53 с головы на ноги, получается 35. Так и есть. Не хватает барышни, кудрявой, в декольте. (Не меня. Я - зрительный зал. Сижу в халате, не имея ни малейшей склонности наряжаться...) И шампанского. Любуюсь. Великолепный актер.

Уже три часа пишу (и чем, спрашивается, я занимаюсь целыми днями?).

*

Ходила к большому трамплину. Оказался целый спортивный комплекс для лыжников (здесь всесоюзная школа). Асфальтированные дорожки для тренировок. Мимо свистят лыжники на роликах, глаза тупые, как у кукол.

Нашла городище. От старых стен осталось очень мало, достроены кирпичами. Зато это круглый высокий холм с прекрасными видами на окрестности. На холме елки, бешеное количество шишек, пока светлых. Вот здесь я и уселась писать.

"Здесь, в Отепя, эстонцев очень мало, чистых нет. Много немецкой, шведской, русской крови..."

Пишу, что понравился ксендз. - "Здесь нет ксендза. Это польское слово. Католики. А здесь - пастор, патер. Церковь лютеранская... Я его знаю, мы с ним каждую пятницу в бане паримся. А с чего ты решила, что это пастор? Где ты его видела? В церкви, в бане, в ресторане? ... В церкви? А по каким признакам ты решила, что это церковь? Это, наверное, была баня..." - Пишу: потому что там летают голуби. - (Сдерживает ухмылку) "Голуби летают там, где еда. Значит, это был ресторан..."

Еще выяснял, в какой церкви я его видела (церковь - одна). Пишу: с блестящим куполом. - "Какой купол?! Это называется крыша со шпилем. Ты хоть заметила, что на шпиле вместо креста - петушок? Это значит, что церковь лютеранская. Не видела? Я так и знал!" И хохочет.

О смехе. Смеется дыханьем, не голосом. Веки сужаются, глаза становятся особенно черными. Взгляд чуть исподлобья, гипнотизирует. Смех не легкий, заливистый, а скорее интеллектуальный. Но приятный, это особенно странно, т.к. он сам себя не слышит.

Дальше: "А ты что, в Литве была?" - "Да". - "Где?" - перечисляю. "А я в Литве был 1 раз, и то пьяный. Пил в ресторане. Пел. У меня тогда был хороший певческий голос - бас-баритон. Там, на сцене, тоже что-то пели, но из рук вон плохо. Я и начал петь. Сижу один за столиком и пою. Тарелку поставил, чтоб деньги складывали." Я, говорит, буду вам тогда хоть всю ночь петь. "Тут ко мне стали привязываться два парня, здоровенные, литовцы. А у меня вид был: весь в кружевах, кудри до плеч, тоненький, на 16 кг меньше, чем сейчас (все это с презабавной жестикуляцией, особенно "в кружевах", изобразил "лапками" громадный воротник с жабо, этак небрежно-нежненько). Я им говорю - отойдите, будет нехорошо. - А ты чего, говорят, сидишь один за столиком, когда мест нет? И поешь. - Не ваше дело. Я этот столик купил, деньги заплатил, что хочу, то и делаю...

Их женщины оттаскивают. Женщины обычно чувствуют, что если к человеку привязываются, а он говорит - отойдите, значит, он что-то знает. А я был не один. Со мной два друга были, один чемпион СССР по дзюдо, а другой из основателей школ каратэ в Союзе. Я от них нарочно отсел, у них там еще женщины были. И вот один из них не выдерживает, и одним жестом того парня под стол. Тот вылезает, а ему не видно было, кто его. "Это ты меня, что ли?" - "Да, я". (со "скромной гордостью"). Забавная драка получилась..."

"А вот твоя молодость пришлась на удивительно скучное время..."

Еще об Отепя. "Раньше не было пляжа - были столики. Сиди, пей, играй в карты. Каждый день кто-нибудь тонул. Забавно. Приходишь утром: такой-то готов. Ну, готов так готов, ищут нового партнера для карт. А теперь пляж сделали, катер спасательный появился. А тонуть некому..."

Танюшка, мне уже тошно от моего "романа". Вместо так называемого отпуска, отдыха, 6-7 часов писанины каждый день. Смертельно надоело! Но если бросить, не стоило и заваривать каши.

О Модильяни. Великий художник. Нищий. "Какой нищий? Семья миллионеров, брат что-то вроде нашего председателя Совета Национальностей, только в Италии. Но в семье денег не брал." У самого Модильяни работы покупали очень дорого, но он все пропивал. Ходил в лохмотьях, "настоящих, невыдуманных - у него действительно больше ничего не было." Друзья-пьяницы водили к нему в мастерскую людей - "показывать", за деньги. "Увидят экскурсию иностранцев, - хотите посмотреть на Модильяни? - Как? Великий художник? - Да." В итоге шли. "А он там сидит у себя в мастерской, увидит, что идут, расставит холст, ждет." Приходят, смотрят. "Вы - Модильяни? - Да, я Модильяни, вот мои работы. - (смотрят) И Ваш брат министр? - Да, брат министр?" "Если нужно, он и паспорт показывал."

О Пасхине. Никакой он не русский, а из Болгарии. В России не был никогда. Хемингуэй о нем пишет, но больше о том, как тот пил и жил с двумя сестрами-натурщицами. Потом он эмигрировал в Америку, и их с собой взял. Одну он там, в Америке, замуж выдал, вторая так при нем и осталась. Хотя богатая была уже - ее заметили как модель. В Америке за это много платят - показ мод и пр. И вот однажды утром она просыпается и видит: чистый загрунтованный холст, а на нем написано , ... (имя Мэтр не помнит). Ну, она подумала, очередная выходка, куда-то пить пошел. Искала везде, звонила. А он уже очень хорошо висел у себя в мастерской." Общий вывод примерно такой. Поколение 80-90 годов прошлого век дало миру тысячи гениев. До этого 400 лет ничего не было, и после этого единицы. "Нет, хороших и очень хороших художников было много, но - зачем занижать критерии?" О Марине. "Думаешь, она вернулась из-за "чувства родины"? Какая родина? - она 20 лет жила в Париже! Ей деваться было некуда: ее дети евреи. А немцы наступают на Париж, и выход один - концлагерь. А в Америку она не могла - денег на билет не было. Пытались собирать, не вышло... И осталась ей эта могила, она знала, на что шла... А теперь все кричат - родина! родина!"

И еще одна картинка, называется "конец визита". "Когда у тебя в комнате бывает светло?" - отвечаю (а комната темная) - "у меня было б идеально: в комнате три окна. Но мы пропустили время. Мои хозяева в отпуске и никуда не уехали. В гости зайти можно, чай попить, но позировать? - нет: мещане, самые настоящие. В любой момент могут заглянуть в комнату, не из любопытства, нет, но что-то сказать, принести..." Взгляд, профессионально-ощупывающий: ноги, грудь, плечи, одна кровать, другая, окно. Взгляд, который ощущаешь как давление. Мне весело. Итак, завтра у меня экзамен на невозмутимость.

*

Мои бесконечные записки в сущности чушь и никакого отношения к литературе не имеют. Тот, кто будет их читать, пропустит все мои сентенции и будет выискивать, что сделал или сказал Мэтр.

Попадаются отдельные фразы, но... Я пишу "с грустной улыбкой", а нужно "попытка улыбки". Чувствую свою беспомощность. Вообще описывать бессмысленно, нужно - давать. Лучше стихи, чтобы не было лишних логических связок. Но этого я не могу - нужно расстояние.

О множественности масок. Мэтра многие обвиняют в том, что вместо него в качестве лирического героя выступает маска (или же этим восхищаются). Так вот это полная чушь. Если человек маску выбрал, это уже он сам. Т.е. маска это законченное внешнее выражение самого человека. Я видела много, разных, настолько друг другу противоречащих, что естественным кажется разговор о масках. Но это один человек - я вижу. А количество и масштаб противоречий, по-видимому, определяются "уровнем психики".

	*

 Падают камни с неба
 Каждый день (добрый день).
 Падают прямо в руки,
 Разноцветные, словно смерть.
 Или птицы это?
 Древние птицы летят по небу,
 Роняют перья?
 И перья падают падают падают
 В руки, и превращаются камни.
 Я камнеед. Каменная, как сфинкс.
 Или сфинкиска. Лежу на солнце,
 Подставив спинку
 Камням, и вижу, глаза закрыв:
 Падают падают падают птицы
 В мою печальную землю.

 	*
 Не верю водам.
 Их вид излишне живописен.
 Не верю видам.
 У леса елки, у елок шишки.
 Мне лес не видим.
 Я лбом в валун,
 Как еще один я
 На свете камень,
 Упавший с неба
 На чьи ладони
 И там оставлен.
 У неба птицы,
 У птицы перья,
 А перьям - падать.
 Не верю лицам.
 Не верю птицам.
 Я только камень.

	*
 Пять лучей у солнца, пять лучей.
 Тянутся ко мне, чтоб горло пере-крыть.
 Чтоб ни пить, ни петь, ни дышать.
 Огненная пясть хороша.

 Моя шея в красных рубцах.
 Это солнце пальцами - так.
 Не ожог, а красная плеть:
 Не дышать, не пить и не петь.

 Чтоб - не сметь.
 Чтобы - смерть.

*

Мэтр явился в миноре, поговорил о том, о сем, попили чаю, а затем приблизительно так.

"Есть люди, которые не поддаются гипнозу, какой бы гений их не гипнотизировал. Так же твой организм не поддается никакой переделке, абсолютно. Уникальный случай. У тебя со мной никакого контакта. Это называется полная психологическая несовместимость. Я не в обвинение. В такой ситуации совершенно невозможно работать. Но я уже начал, мне не остановиться. Скульптор в таких случаях сразу бросает, я попробую..."

И еще: "Здесь дело не в тебе. Я - использую модель, никакого сходства может не быть. Мне нужны формы". Я извлекаю доску, он усаживается, уперев ее в стол и спинку кровати и начинает.

Вид зверский. Тот же самый стул превратился в дубовый пень, вместе с которым Мэтр врос в землю. Шея бычья, жилы напряжены, голова стопудовая, двухдневная щетина. Руки, ноги - окаменели, движения прямые, резкие. О лице. Иначе как "мордой" не назовешь. Орлиный нос, хищный прищур глаз, невидящий взгляд. Нижняя челюсть выдвинулась вперед, и такое впечатление, что он сейчас съест свои губы (он их - жует). Гримасы меняются одна за другой, все выражают разные степени брезгливости, презрения, недовольства. Потом вдруг улыбка: "Я доволен". - и снова гримаса: "Нет, я не доволен. Все испортил."

Что касается модели, она сидела на стуле в спортивных штанах и желтой футболке, которая болталась, как балахон. Модель почему-то решительно не считала себя бабой и не желала наряжаться. А переодеться или раздеться ее не просили. Ее смешил зверский вид художника, и она криво улыбалась.

Нечто вроде крика: "Эти волосы! Как они мне мешают! Лучше тебя наголо обрить! Сейчас лучшее из того, что я видел, но все равно кошмар! - Слушай, надень кепку!" (Мэтр ходит в красной кепке, на которой написано rossignol. Как он уверяет - "соловей".)

Модель одевает кепку. Я ей удивляюсь: что бы с ней не проделывали, у нее всегда милая кривая улыбка из серии "чем бы дитя не тешилось". "А кепка тебе идет. Это единственное, что тебе идет из того, что на тебе сейчас одето... Но я тебе ее, естественно, не отдам... (это я в комплиментах рассыпаюсь)." Следующим номером была "шея". Она тоже никуда не годилась, и потребовали на нее что-нибудь надеть. Накинула шаль. Потом модель повернули в профиль. "А профиль у тебя, оказывается, ничего..."

Модель обнахалилась вконец и пишет: "Ну у Вас и морда сейчас - детей пугать." Улыбнулся: " Ты же не ребенок. Скорее, гренадер."

Перерыв. Пьем, я чай, Мэтр потребовал кофе. Взгляд на ноги: "Ты сама педикюр делаешь?" - Пишу: "Вы что меня, как кролика, изучаете?" Пауза. "Я уже изучил. Это несложно. С полгода назад. Сейчас - мелочи."

"Все. Конец - рисованию." Бумажки убираются, мне ничего не показывается ("покажу лучшее, когда кончим"), то, что я вижу мельком, представляется абсолютными каракулями. Авангардизм в графике, такого я не видела. Цвет мне ближе. Потом лекция на тему, что нужно есть, ее я не пишу. Главное - не есть консервов. Потом по непонятным признакам вычислил, что я должна быть левшой. Собрался уходить: "А то и так изрядно поднадоел". Весь как-то сник, просидел еще с час, с опущенными лепестками. Спрашиваю о рисовании - Вы недовольны? "Я доволен. Недоволен только тем, что скатываюсь на свои прежние стереотипы. Не вижу другого метода." Все ему мешает: белая бумага, ручка.

*

C утра ливень. В тоске размышляла о "психологической несовместимости". В час дождь кончился, и я решила ехать в Тарту. И двинулась я в Отепя. До автобуса полтора часа, и я решила снять вид костела, городище. На городище услышала звуки репродуктора, источник - костел. Я - туда. За полчаса, пока меня не было в городе, понаехала тьма машин. Но в костел я опоздала: народ хлынул из него. С некоторым разочарованием отправилась на станцию, но по дороге увидела выстроенные за одну ночь деревянные столы и толпу людей. Подхожу. Стол, на столе три огромных кастрюли с солянкой. Рядом ящик с мисками, хлеб. Из чувства непонятной солидарности я решила съесть эту солянку, в которой оказалось больше мяса, чем всего остального. Все удовольствие тридцать пять копеек. Стою среди эстонцев (скамеек нет, только столы как полати), едим суп, ощущение странное. Потом я вспомнила, что в "мире" у меня врагов нет, и спрашиваю: "У вас какой-то праздник?" - женщину с сыном лет тринадцати. Мать по-русски говорит плохо, сыну - лучше ты. Оба улыбаются.

Объяснили, что праздник национального флага (трехцветный: сине-черно-белый, полосы). В 1884 году это был студенческий флаг, потом стал национальным. В церкви были какие-то приспособления (слова я так и не поняла), которые держали флаги во время освящения. В войну были разрушены, теперь восстановлены. Поэтому праздник. Затем уехала в Тарту. Купила для Мэтра бумагу (серую), а в остальном не повезло: начался ливень. Пришлось идти в мой любимый ресторан. Там очередь, вечер как никак. Стою, делать нечего. Выучила всю очередь наизусть. Колоритный швейцар, хам. Толстый, белый, улыбка резиновая - для своих; на руке с тыльной стороны между кистью и локтем - татуировка. Худосочный атлет сражается со змеем. У змея на голове корона. Об меня обломались двое, откуда только берутся? Но справедливости ради должна сказать, что когда говоришь "не нравитесь", отвечают "настаивать не буду". В ресторане вечером тьма народу, еще позже варьете, но мне-то что? Мне нужно успеть на автобус.

Чтобы привести себя в равновесие с миром, или вывести себя на уровень естественного бреда, потребовалось два коктейля, неизменных. Тогда я разговариваю с тобой. Вроде как объясняюсь в любви. Чем меня здесь не пытают, так это одиночеством: покуда есть ты, эта болезнь мне не страшна.

В Отепя вернулась около восьми и удивилась, что машин не убавилось. Люди идут к костелу. Я за ними. Оказалось, открывают памятник, и я успела к началу церемонии. Вышла группа с флагами, потом некий гражданский чин что-то читал по бумажке, потом сняли простыню со стелы и запустили несколько ракет. Что-то пел хор, а публика подпевала. Многие женщины в национальных костюмах. Потом вышли три церковных деятеля, среди них и наш "пастор", а остальные рангом выше, приехали на церемонию. Когда не было дождя, я снимала. Потом я окончательно замерзла и отправилась домой, оставив эстонцам их праздник.

На выходе из города останавливается машина: куда Вас подвезти? Мужик вроде нормальный, на маньяка не похож, довез до моего Пюха-Ярве и еще минут двадцать протрепались в машине. Рассказывал о хозяине, который за три года отгрохал особняк, а теперь везет из Л-да антикварную мебель. В доме старинные картины (жена у мужика из Русского музея, говорит, ценные). Мэтр говорил, что в Отепя есть полуподпольные коллекционеры, в основном, продают на Запад. Мужик слышал о "каком-то женском монастыре", это мое любимое Куремяэ, я показала по карте, как ехать. Так что с людьми я разговаривать пока умею.

*

В Отепя сезон дождей. На пляже не была уже около недели, гулять тоже проблематично: если удается поймать два-три часа без дождя, очень хорошо. Занимаюсь ерундой, вплоть до собственноручного изготовления творога, который все равно не съела.

Размышляла о природе "стен". Ну, стена первая и самая банальная - комплексы. Я их не знаю, если есть, то очень хорошо спрятались. Стена №2 - чувство собственного превосходства, здесь этот номер не проходит. Стена №3 - психологическая лень контакта, из серии "оставьте меня в покое". Опять не годится, иначе зачем было сюда ехать. Стена №4 - скрытая ложь, снова не то, скрывать мне нечего, и более естественно я никогда себя не чувствовала. Больше "стен" я не придумала, остальное или их синонимы или линейные комбинации. И тут мне пришло в голову искать в другом месте. В сущности, вместо того, чтобы общаться с человеком, я, особенно в самых ярких его проявлениях, - начинаю "любоваться". Самоустраняюсь и думаю, как это выразить в словах. Т.е. живого человека я воспринимаю как "произведение искусства". Это не стена, это болезнь похуже. В романе "Актриса" (Гонкуры) есть совершенно бешеная сцена. Умирает любовник героини, и она начинает повторять его агонию - играть, совершенно непроизвольно.

Если мой "роман" меня сожрет, напишите на плите: "еще одна жертва графомании".

*

Вечером пришел Мэтр в ручном варианте, так что описывать нечего. Разделась как дважды два и даже чай на кухню в голом виде ходила заваривать, благо, все разъехались. Рисовал пока я не замерзла. Рисунки были реалистические, что его забавляло, говорит "наверное, ты очень реалистичный человек. Я такие рисунки делал разве что в ранней юности... Может, я так и реалистичные романы начну писать?" Что касается моих эмоций, то голой мне сидеть понравилось. Свобода и никакой пошлости.

*

Сегодня явился с утра в образе "странной птицы" и превратил стул в жердочку. То моргнет, то голову в странном повороте зафиксирует, то клювом пошевелит. Птица уютная, хотя и не домашняя, и говорит по-человечески. С такой птицей приятно общаться.

Осталось по существу несколько дней моего "романа". С Отепя я вполне сроднилась, надо тебе показать. Мне очень хорошо, такое впечатление, что открылся какой-то колодец внутри, и я не знаю, что в нем. Жизнь впереди как пустой холст. А красок - уйма.

"Ты долго будешь меня проклинать, что я тебя сюда затащил?"

*

Вот идиллическая сцена для моего романа. Героиня идет вдоль озера к своему любимому валуну и находит на берегу три пера, утиных, как я тебе посылала. Она идет с ними в руке, а навстречу девочка с велосипедом, лет десяти, с лицом мадонны. Волосы светлые, длинные, в хвосте, две пряди заплетены и тоже убраны в хвост, лоб высокий, загорелый. Прекрасные глаза завороженно уставились на перья. "Нравится?" - кивает. Даю одно на счастье. "Спасибо."

*

Иду к Мэтру. Дорога извивается, иногда прямо на закат. Он золотой. Мэтр топит печку и говорит о конце света. Его "психическое время" кончилось года два назад. Многие после этого жили, "но что за жалкая это была жизнь. А книгой больше, книгой меньше, не играет никакой роли." Потом рассказывал сказки и сам себя обзывал Шехерезадой.

Дорога обратно под луной. Мэтр непрерывно ворчит, сегодня закрыли местную столовую, и для "спасения его души" хватило бы курицы. Но курицы у меня нет. Идем мимо колеса. "И что, тебя катали, и ты еще несколько кругов на нем проехала? И тебе не страшно?" - "Нет". - "В тебе есть что-то героическое. Я на него даже смотреть боюсь". Оказывается, Мэтр боится высоты. Даже на собственный балкон не выходит. Спрашиваю, а как же прыжки с трамплина. Говорит, это другое, там летишь и высоты не видишь, и все зависит от тебя.

"В детстве я ездил в Краков, с отцом. И там была ярмарка, и огромное колесо (или я маленький был), только кабинки не на жестком креплении, как здесь, а еще страшнее, на цепях. И мы с мачехой тоже одни на колесе были (она на тебя похожа). И вот когда мы на самом верху оказались, не знаю, что уж со мной случилось, испугался, вцепился в нее, она даже не поняла, в чем дело. У нас с ней не было никакого психологического контакта, я приказывал, она подчинялась. А за несколько дней до этого я в нее из револьвера стрелял. Что-то она такое сказала, что я ее на кухне в угол загнал, и вокруг головы круг обстрелял. А тут надо же, ребенок испугался... Когда спустились на землю, отец ждет, удивляется. Боевой офицер и испугался! Тогда отец сказал, что это, наверное, сердце. Я теперь тоже так думаю." - "У Вас больное сердце?" - "Да, врожденный порок."

"Я со своим страхом высоты ни разу на Эйфелеву башню не поднялся. Со мной даже спорили много раз, что поднимут. Я соглашался, смело входил в лифт и доезжал до середины башни. Они-то не знали, в чем дело, а я знал. Там посередине ресторан, я с собой деньги брал, а они не брали. И я начинал угощать. Им что, человек угощает, они пьют. Официантам только этого и надо, они зарабатывают. А эти так и забывали, что куда-то еще ехать нужно."

*

"Ну что еще тебе рассказать?" - "Расскажите про свою маму. Она сошла с ума?" - "Ты что, сдурела? Или это ты по мне судишь?" - киваю. Смеется. Говорит, в одиннадцати психбольницах проверяли, когда от алкоголизма лечили, и ничего не нашли. "Но если я произвожу такое впечатление, это надо использовать".

*

В Л-де Мэтр в детстве был мало, в основном жил в Польше. А потом приезжали в Л-д на год или около того. "Но в детстве один год стоит нескольких". Жил на Стремянной улице, недалеко от перекрестка Литейного с Невским. Ходил в военной форме офицера польской армии, в сапогах со шпорами, с револьвером (ему 9 лет). В школе приставали, чтоб перестал револьвер носить, говорят, украдут. А он все равно носил и отвечал, что он офицер польской армии, здесь только временно и без револьвера ему никак. Мальчишки его очень уважали, "был главой всего Невского", как же, настоящий офицер. Младший офицерский чин он получил как сын полка. С отцовской армией прошел до Дюссельдорфа. В 7 лет солдат, в 9 младший офицерский чин, чуть выше прапорщика. Ходил в разведку, самую настоящую. И форма, и револьвер самые настоящие, не игрушки.

"В этом нет ничего необычного. Тогда тысячи мальчишек так жили".

*

Набрела на афишу, что в кирхе концерт "Хортус Музикус". Это услышаны мои молитвы о музыке. Мэтр светлый и легкий, говорит, что сегодня наоборот - у меня мрачное настроение. Устала записывать сказки.

Мэтр и выступление в Париже. В 65-ом году впервые "советское" искусство, в том числе поэзия, вышло в Европу. Знаменитое выступление, праздник поэзии в зале "Мютюалите", о котором много говорят и пишут рядом с именами Вознесенского, Ахмадулиной. Вот что о нем рассказывает Мэтр.

Организатор Эльза Триоле, родная сестра Лили Брик, жена Луи Арагона. Советских поэтов было девять. Мэтр явился в весьма миролюбивом настроении, но после того как увидел, что у Твардовского ноги трясутся во время выступления, очень разозлился. Объясняет страх чрезмерным советским патриотизмом. И тогда он решил выступить как следует. "Ты никогда не слышала, как я читаю, когда хочу уничтожить".

Перед выступлением подходит к Эльзе Триоле и говорит, что его нельзя пускать первым и последним. Если первым, то больше никого слушать не будут, если последним, забудут всех предыдущих. Эльза улыбается и говорит: "Лиля пишет то же самое, значит, действительно в Вас что-то такое есть". И тем не менее выступал одним из последних.

Всю программу, которую предполагали, решил не читать. А читал Скоморохов. Вернее, не читал, а пел. "Но ты не знаешь его голосовой партитуры... А я знал, что делаю. Читал самое русское, а в зале несколько тысяч эмигрантов. Успех полный. Потом подходили только ко мне, приглашали выступать, а я говорил, добейтесь, чтобы меня к вам выпустили, буду и выступать. Потом действительно добились, я и в университете лекции читал.

"Я тогда работал слесарем, какая реклама для коммунистов! А среди эмигрантов очень это переживали: неужели в советской стране такое возможно, новое поколение и т.д. Юсупов (я его видел, который Распутина убил, ему уже 80 лет было...) так прямо и спросил: скажите, из какого Вы рода? Как такое возможно? Я сначала молчал, а когда уезжал, сказал Арагону, чтоб тот сообщил им о Моей линии. Так что старики умерли спокойно".

*

Первая встреча с Асеевым.

"От Асеева я получил письмо: "прочитал Ваши стихи. Приезжайте". Стихи мои ему Слуцкий дал. Я взял выходной в субботу (был один выходной, воскресенье) и поехал в Москву.

Я ходил в шоколадной тройке от Владимира Ивановича. Это был самый модный портной в Л-де (это он еврейку купил).

Владимир Иванович обслуживал ленинградский высший свет и невскую молодежь. Потому что эту молодежь видно и на улицах, и на сцене, и за границу поедут. За границей их спросят, откуда такой костюм (а костюмы высший класс, фрачные тройки, без пуговиц), они - от Владимира Ивановича. Кто такой? И адрес им. Иностранцев он тоже обслуживал.

Ни за что не обслуживал москвичей. За километр видел. А говорил - ваша фигура мне не подходит. Тот: как так? А чем у того лучше? - Лучше не лучше, а у Вас пропорции московские. А за то, что я Вас смотрел, заплатите внизу." Москвичи ему втрое, вчетверо денег предлагали, а он - зачем мне ваши деньги? Я свою тысячу в день и без вас заработаю".

Итак, в шоколадной фрачной тройке, с бриллиантовой брошью с вензелями (фамильной) на шее, Мэтр появляется на пороге дома Асеева. - Вы кто? - Я такой-то. Вы писали, я приехал. - Мне Слуцкий сказал, Вы слесарем работаете? - Да, работаю. - И Вы всегда ходите в таком виде? - Нет. Это мой выходной костюм. Я приехал на выходные, завтра обратно.

Асеев объясняет, что ожидал увидеть какого-то самородка, чуть не в ватнике. А тут - черти что. И кудри.

Сидят в комнате. Асеев в стареньком трикотажном костюме. - А может, Вы и по-английски разговариваете? - По-английски нет, а по-немецки - пожалуйста. Поговорили по-немецки. Потом по-французски. - А может, Вы и поете? - Пою (а у меня был прекрасно поставленный певческий голос). - Давайте петь.

"Я начал что-то из репертуара Карузо. Асеев подпевает. В комнату вбегает Ксана, жена его, думает, рехнулся старик, какого -то артиста пригласил, развлекается. А Асеев с Крученыхом часто пели. А Ксана им подпевала..." "А ты записывай то, что я тебе рассказываю. Целая книжка получится, хоть не зря съездила".

*

Вот и последняя моя ночь в Отепя, завтра только собраться и ехать. Сижу со свечой и реву как последняя дура. Прощалась со "своими" местами, с Валуном, с утками. Видела живого кротенка и даже погладила: очень нежный. Вечером концерт и свидание с Мэтром.

Это не человек, а чудо природы. Идем. Луна. Смотрит мечтательно. Мне: "Я смотрю, потому что ТАМ родина, не здесь". А то что все время врет, так и пусть врет, на то он и поэт.

1989

Текст опубликован: "Тени и голоса", СПб., Библиотека альманаха "Петрополь", 2000.